Фото: cottonbro studio / Pexels
Есть безотказный способ испортить вечер в компании аудиофилов: включить генератор на телефоне и медленно повести частоту вверх. Поначалу все сидят с достоинством. На четырнадцати килогерцах кто-то замолкает и начинает разглядывать этикетку на бутылке. На шестнадцати в комнате остаётся один слушатель — самый молодой, тот, что пришёл посмотреть и пока ничего не купил.
Дальше по сценарию — пауза, и разговор бережно переводят на кабели. Давайте в этот раз паузу выдерживать не будем.
Плохие новости, коротко
Верхняя граница слышимого падает у всех и всю жизнь. В двадцать это семнадцать килогерц, в тридцать — шестнадцать, в сорок — четырнадцать, в пятьдесят — двенадцать, в шестьдесят — десять, к восьмидесяти остаётся восемь. У мужчин быстрее, и природа тут ни при чём: цех, армия, мотоцикл и третий ряд на концерте, где было так хорошо слышно. Заодно садится и чувствительность, причём в одном ухе обычно сильнее — симметрию нам никто не обещал.
Прочитали, погрустнели? Хорошая новость приходит с неожиданной стороны — со стороны рояля.
Фото: Caique Araujo / Pexels
Самая высокая нота рояля — 4186 герц. Скрипка забирается чуть выше и на этом заканчивается. Голос разборчив в двух-четырёх килогерцах, а положение инструментов на сцене мы улавливаем и вовсе ниже полутора. Всё, что выше, — шелест тарелок и дыхание зала: надстройка, которая в половине записей и так тонет в шуме холодильника за стеной. Потолок опустился с семнадцати до двенадцати, а музыка осталась ровно там, где была.
Беречь недорого
Восемьдесят пять децибел можно слушать восемь часов кряду, и каждые следующие три децибела режут это время вдвое: девяносто один — два часа, сотня — четверть часа. Не запугивание, а таблица из охраны труда. Отсюда всё остальное: беруши на концерте — не признак пенсии, а намерение слушать музыку и в семьдесят; желание «поддать, чтобы наконец пробрало» — сообщение от уставшего уха, а не свойство записи; подъём на десяти килогерцах не вернёт того, чего ухо уже не берёт, зато соседям станет больно. И раз в пару лет аудиограмма: пятнадцать минут в поликлинике вместо десяти лет догадок.
Фото: Andrea Piacquadio / Pexels
Лет десять назад мне довелось пообщаться с Аалтом Йоуком ван ден Хулом — тем самым, чьи головки и кабели знает каждый винильщик. Ему тогда было под восемьдесят. В кармане у него лежали беруши, и он вставлял их всюду, где громко: в самолёте, в шумном зале, в дороге. Не на прослушивании, разумеется, — там он как раз работал ушами. И слух у него в тот момент был отличный. В восемьдесят лет, после полувека возни с иглами, микрофонами и записями. Вот вам вся гигиена слуха, помещающаяся в один карман.
А теперь главное
Слух — это не микрофон. Это микрофон плюс сорок лет практики. Ухо снимает колебания, разбирает их мозг — и вот он с годами только прибавляет.
Фото: Chris F / Pexels
Новичок слышит «хорошо» или «не очень». Человек с опытом слышит смазанную атаку контрабаса, слипшиеся тарелки, песок на шипящих, съеденную динамику в припеве — не потому, что уши острее, а потому, что для всего этого у него есть названия. Незамеченным остаётся то, чему нет имени.
Дальше — память. Тот, кто сотню раз слышал живой рояль в зале, сразу понимает, что в записи он звучит слегка пластмассово. Человеку без этой сотни сравнивать не с чем, и он честно скажет: «отличный звук». Он не врёт, у него просто нет эталона.
И наконец, опытный слушает целое: темп, дыхание ансамбля, то, как музыканты слушают друг друга. Тракт проваливается именно здесь, а не на пятнадцати килогерцах: когда система врёт, у оркестра рассыпается ансамбль, и это слышно с любой аудиограммой.
Отсюда сцена, знакомая всякому, кто ходил на прослушивания. Молодой человек с идеальным графиком уверенно ловит писк на семнадцати килогерцах — и спокойно проходит мимо подменённого усилителя. А седой гость с потолком в одиннадцать через минуту спрашивает: «кабель вернули прежний?» И оказывается прав, зараза.
Как этому научиться, если сорока ещё нет
Хорошая новость: слух тренируется. Похуже: тренируется он практикой, а не чтением статей, эту включая.
Фото: Steph Quernemoen / Pexels
Начните с трёх-пяти записей, которые знаете до последнего вздоха, — не «лучших альбомов», а именно своих. Всё сравнивайте только на них. Меняйте одно за раз: если вы переставили колонки и заодно сменили кабель, вы больше ничего не знаете, вы просто довольны. Сравнивайте вслепую — попросите домашних переключать, пока сидите спиной, а для файлов это умеет foobar2000. И обязательно уравняйте громкость: разницу в один децибел ухо радостно опознаёт как «глубже и породистее».
Сравнивайте быстро: слуховая память на тембр живёт секунды, а не выходные. Называйте услышанное словами — не «понравилось», а «атака жёстче, голос вышел вперёд». Тренируйтесь на дефектах: возьмите знакомый трек в mp3 128 и в оригинале и найдите разницу, а нашли — усложняйте задачу, 192, потом 256. Ходите на живое, акустическое, без подзвучки: это единственная бесплатная калибровка, которая у нас есть. И отдыхайте — после часа громкой музыки ухо начинает льстить, и все системы кажутся прекрасными, что, впрочем, по-своему приятно.
Через полгода такой практики вы начнёте слышать то, что сегодня описываете чужими словами. А через двадцать лет верхняя граница у вас опустится — и окажется, что слышите вы больше, чем раньше.
Аудиограмма меряет герцы, а не музыку. Молодые уши берут больше герц, опытные — больше музыки. И такое соотношение с годами только растёт.
Слушайте больше музыки, набирайтесь опыта!
Та же статья на сайте: Уши стареют, слух растёт | Soundex.ru
Автор статьи: Олег Мазур
Дело в том, что автор (не знаю человек или не-человек, сейчас не разберешь) совершает одну ошибку: он путает базовую ноту с реальным, живым звуком. Да, если я изо всех сил лупану по самой крайней правой белой клавише (это нота “до” пятой октавы), тюнер действительно покажет основную частоту 4186 гц. Вроде запас до старческих 10–12 кгц еще огромный. Радуйся. Но вот в чем фокус. Если бы рояль издавал только эту голую частоту, он бы звучал как микроволновка. Но то, что делает Стенвей Стенвеем, называется обертонами. Когда молоточек бьет по струне, она вибрирует не только целиком, но и половинками, третями, четвертями… Порождая целую кучу призвуков, которые уходят высоко-высоко вверх. Вторая гармоника, третья, пятая, десятая… И вот этот невидимый шлейф легко улетает за 10, 15 и даже 20 кгц. Вот именно там, на этих верхних этажах, о которых так снисходительно пишет автор, живет душа инструмента. Этот диапазон и называют “воздухом” или “присутствием”. Что теряем на самом деле, когда садятся верха? Фактуру теряем, без высоких гармоник звук становится мыльным, сухим, искры нет… Так что рояль, конечно, не заканчивается на 4186 гц. Он там только разбег берет. Но гудящий холодильник да лучше всё-таки выключать. 
А вот и нет. 
Все было бы совсем не так. Рояли бы точно не стали вдовое шире. Клавиатуру нельзя достраивать вправо до бесконечности. Верхние струны концертного рояля и так очень короткие и натянуты с очень большой силой. Чтобы извлечь базовую ноту хотя бы в 40-50 кгц, струна должна быть тоньше волоса и длиной в пару миллиметров. А бить по ней пришлось бы иголочкой. Это был бы уже не Стенвей, а наношкатулка какая-то. Законы сопромата не обманешь…Дальше. В ультразвуке не живут обертона. На концерте Шопена летучая мышь слышит дикий высокочастотный мусор. К примеру, лязг педального механизма, как канифоль дерет смычок. Не кайфово нам бы было 
И потом студийные звукорежи и так давно работают в форматах хайреза с частотами 96 и 192 кГц, которые вообще играючи захватывают весь этот дельфиний диапазон. Просто в музыке там ловить абсолютно нечего, кроме высокочастотного шума самих микрофонов. Так что эволюция всё устроила очень милосердно. 